Сказка, которую обычно подают как чистую фантазию, все больше напоминает пример того, как память, власть и местные слухи со временем застывают в форме мифа. Историки, прослеживающие генеалогию сюжета о Белоснежке, теперь указывают на баварскую дворянку, чью жизнь удается восстановить по пересекающимся приходским записям, брачным и приданым договорам, а также по прошениям, поданным в региональные суды.
Восстанавливающийся образ далек от девочки в хрустальном гробу: перед нами провинциальная аристократка, втянутая в нестабильный мир споров о наследстве, брачных союзов между сводными родственниками и меняющихся границ юрисдикций. Приходские книги, которые долго считались сухими демографическими реестрами, в этом случае работают почти как социальная сеть: по ним выстраиваются узоры опеки, повторных браков и смертности, перекликающиеся со структурой самой сказки. Политические архивы дают параллельный массив данных: в них зафиксированы переходы собственности и конфликты, которые создавали материальный интерес в том, чтобы оттеснить молодую наследницу и использовать против нее слухи о ее поведении как оружие.
Для исследователей фольклора эта история обостряет давний спор о том, насколько вообще биография помогает понять живучесть сюжета. Одна конкретная дворянка не может «объяснить» Белоснежку целиком — так же как базовый обмен веществ не объясняет весь организм. Но ее судьба показывает, как распад коллективной памяти все же удерживает очертания тревоги за социальный статус, уязвимости женщин и хрупкости правового положения. В таком прочтении отравленный плод в сказке — это уже не волшебный предмет, а кристаллизация медленного бюрократического насилия, достаточно наглядная, чтобы выдержать переход из устной традиции в печатную культуру.
