Истоки города, который позже окрестят северной Венецией, были обрамлены не каменными стенами, а водными рубежами. Он вырос на десятках сырых, болотистых островов на окраине империи, и в его планировке сначала главенствовала военная целесообразность, а не романтика. Каналы здесь служили путями подвоза припасов, маршрутами отхода и водными рвами в ландшафте, слишком мягком для привычных крепостных укреплений.
С самого начала правители смотрели на местность не как на живописный фон, а как на гидротехническую задачу. Инженеры углубляли фарватеры, выпрямляли русла, прорывали поперечные протоки, чтобы держать под контролем разливы и наносы, действуя в логике целостных систем, знакомой по гидродинамике и управлению рассеянием энергии. Вместо того чтобы позволить воде диктовать очертания города, они навязали ей прямоугольную сетку набережных и водоемов, превращая каждый новый водный выем в одновременно дренажное сооружение и транспортный коридор.
Дальше свой вклад внесла экономика. Верфи, склады и таможенные посты были привязаны к воде, поэтому каждое расширение города сопровождалось прокладкой новых каналов как продолжений растущей логистической системы. Так сформировался городской «обмен веществ», в котором массовые грузы, строительный камень и даже продукты быстрее перемещались по воде, чем на телегах по ненадежному грунту. В то время как старые европейские города лишь подстраивали свои водные артерии под средневековую уличную сеть, здесь каналы изначально играли роль главных магистралей, придавая заимствованному у Венеции образу северное, имперское звучание.
