Теперь детство белого медведя подчиняется не крепким ледяным полям, а тонкому льду. Сверху он кажется просто ненадёжным. Для медвежонка всё жёстче: либо это площадка для охоты, либо ловушка, из которой уже не выбраться. Морской лёд становится тоньше, его меньше, и медведицам приходится выводить маленьких, укутанных жиром детёнышей на льдины, которые гнутся и трещат под весом.
Доверие здесь не про нежность. Его диктуют голод и расстояние. Новорождённые медвежата выходят из берлоги с тяжёлой жировой прослойкой, слабыми мышцами и почти нулевой способностью долго плыть. А запас сил уходит быстро: в воде, близкой к точке замерзания, тело тратит жир слишком стремительно, пытаясь удержать тепло. Несколько лишних гребков в открытой воде — и безопасное усилие вдруг превращается в переохлаждение, а потом и в отказ органов. Тонкий лёд приходится принимать не потому, что он хорош. Просто всё остальное ещё хуже.
Всё начинается у выхода из берлоги. Сначала медведица проверяет край льда сама: слушает, как он отзывается, считывает едва заметные трещины. Потом ведёт медвежат короткими перебежками от льдины к льдине, и весь путь становится полосой препятствий, которая движется под лапами. Каждый удачный шаг по пружинящему льду вбивает в память простой, узкий набор правил: прыгай туда, где поверхность белая, не лезь в чёрную воду, ступай точно по следу взрослой. Ошибки тут почти не прощают. Биологи, наблюдающие за самками с радиомаяками, замечают, что между обследованиями выводки редеют. Пропавшие медвежата, скорее всего, не пережили неверно оценённый разрыв между льдинами или слишком долгий заплыв. В этой новой арктической школе тонкий лёд — не отдельный навык. Это вся программа выживания.
